Gennady Neyman

Если холодно, и пальцы становятся неловкими, то можно заварить крепкий кофе и обхватить чашку ладонями. Потом сделать небольшой глоток, смакуя, перекатывая черную ароматную жидкость на языке, ощущая, как она стекает вниз и внутрь заледеневшего пищевода. Потом закурить сигарету, выдохнуть в зябкость комнаты голубоватый дым и еще раз сделать глоток кофе.

К Доджу в гости Зяблик попал совершенно случайно. Леха предложил составить компанию – “я там почти ни с кем не знаком, а ты более-менее родная душа”, Зяблик и купился, тем паче, что вечер перед этим намечался никакой, скучный, в общем-то, намечался вечер в обществе Лехи, его глуповатой сестрицы и еще одной мадемуазели, бывшей лехиной недолгой любовницы, которую Леха намеревался ненавязчиво сосватать Зяблику. Но мадемуазеля оказалась страшно занята, сестрица Вика внезапно ощутила недомогание – Зяблик подозревал, что она просто напросто не захотела пропускать очередную серию очередного сериала, а тут вдруг позвонил Лехе какой-то Додж и велел срочно приехать и, желательно, с водкой. Водку Леха с Зябликом купили заранее, вскладчину, для несостоявшегося вечера, вот Леха и предложил в качестве компенсации за невыпитое и несъеденное поехать к Доджу. В конце концов, водка наполовину принадлежала Зяблику, пусть он и небольшой любитель выпить, стопка за вечер – уже много, но испытывал, видимо, Леха некоторое неудобство совести, лишая друга этой законной стопки.

И поехали. Через весь Питер в Веселый Поселок, где сразу за домами начинались то ли колхозные поля, то ли неудобье какое-то, в темноте сразу и не разглядишь. В трамвае они замерзли основательно, поэтому Зяблик даже обрадовался требованию Доджа немедленно выпить штрафную. Выходило так, что их вроде бы заранее пригласили, и они как бы опоздавшие, но законные гости.

Закусывать штрафную пришлось одним-единственным соленым грибом, стол был небогат и уже основательно разорен, так что Зяблику тут же захорошело, он всех полюбил душой и сел в уголок на какую-то хромоногую табуретку, осматриваться и приспосабливаться. Компания была разношерстная, шумная, здорово веселая, Зяблик такие компании любил, хотя сам себя почитал человеком немного скучным и довольно застенчивым. Они с Лехой выглядели явно младше всех, народ, в основном, был слегка за тридцать, или моложе, может быть, но не сильно; сам хозяин с автомобильным именем носил татаро-монгольские усы, имел крупный орлиный нос и хриповатый голос, из разговоров Зяблик сообразил, что Додж – гитарист в какой-то группе, или не гитарист совсем, а на синтезаторе лабает, впрочем, некоторые считали его вовсе даже ударником. Зяблик сразу оробел от прикосновения к богеме и преисполнился уважения. На него не обращали особого внимания, изредка задевали, пробираясь куда-то в коридор, от чего хромоногая табуретка опасно качалась, бросали мимолетное “пардонте”, и Зяблик стеснялся, что мешает людям, но подыскать себе иного места в тесной комнате не мог. Кроме всего прочего ему налили еще пару раз, мир странно потерял очертания и расплылся, потому что налить налили, а закусить или запить не принесли, а Зяблик никогда не мог так вот просто, без закуски и в таком количестве. Вот и выходило по всему, что надо ему куда-нибудь в ванную – то ли проблеваться, то ли просто подышать воздухом в одиночестве, сфокусировать зрение. Леху Зяблик из вида давно уже потерял, дорогу спросить было не у кого, и он пошел наугад в темноту коридора, и так получилось, что вместо ванной забрел в кухню, а там дымил сигареткой Додж, и Зяблик совсем было смутился от собственного самостоятельного брожения по чужому дому, но Додж – гитарист-ударник с монгольским усом до подбородка – сказал хрипло “ух, какие к нам маленькие пришли”, положил Зяблику ладонь на стриженный коротко дураком-парикмахером затылок, притянул к себе поближе и нашел в темноте обветренные зябликовы губы.

Тогда вдруг вся прошлая жизнь кончилась разом, растворилась, как сахар в кипятке, и началась новая и незнакомая, началась с болезненного укола в губу доджевыми усами, с растерянности и кружения в голове от водки на голодный желудок, с жестких и жарких ладоней где-то в области лопаток, с недоумения и глупой единственной мысли, что так не бывает и это все “понарошку”.

А потом они все-таки пошли в ванную, и там тоже было темно, но нашлась какая-то свечечка на полке для мыла, и свет ее отражался в тусклом кафеле, в фаянсе раковины, в никеле протекающего крана, в испуганных глазах Зяблика – отражался болотными огнями, которые заводят неосторожных путников неведомо куда…

Утром выяснилось, что Додж даже не помнит его имени.

Первые часы Зяблик бродил потерянно по разоренной вчерашними гостями квартире, стараясь не заходить в спальню, где мертвым сном спал Додж, потому что при свете дня и на трезвую голову произошедшее вспоминалось со стыдом и ужасом. Но и уйти просто так Зяблик не мог, почему-то он решил, что Додж обязательно будет нервничать и искать его по всему городу, названивать Лехе, может быть даже расскажет, что произошло, и тогда Леха будет издеваться над