Gennady Neyman

Слухи расходились не кругами от брошенного в воду камня. Они неслись мощным цунами, cметая в упоительной и злой энергии уничтожения все на своем пути – знакомых, друзей, родных. Я выламывался из привычной жизни, из круга “правильных пацанов”, как выламывается больной зуб из молодой челюсти – с болью, с бессонными ночами, с дикими дозами анальгетиков на сорок оборотов винта. А финалом, кодой, апофеозом этого садистского мучения – ядовитые плевки в спину с лавочки у нашей обшарпанной парадной:
- …бедная мать… такой хороший был мальчик…какое несчастье…
Молодость редко заботит себя проблемами родителей. Немногие мои новообретенные знакомые делились печальным опытом – сосуществование возможно, но молча. Пусть догадываются, пусть подозревают, но ради Бога, не надо никаких обсуждений и откровенностей. Результат нулевой, а себе выходит дороже. И я молча сосуществовал со своей мамой на выделенных нам государством тридцати шести метрах скверно отциклеванного пола, в девятиэтажном блочном доме одного из спальных районов Питера.

Было мне тогда неполных девятнадцать, я уже потихоньку привыкал к тому, что бывшие приятели-одноклассники при встрече со мной во дворе либо глупо хихикают, либо “по-мужски” каменеют скулами, либо не видят в упор. Я и до сих пор не знаю, как оно все получилось – кто-то что-то увидел, кому-то рассказал, тот, следующий, рассказал третьему – уже с новыми, вымышленными подробностями, третий – четвертому…так оно всегда и бывает, просто я не предполагал по своей глупости – или наивности – что окажусь для всех своих друзей сразу и навсегда персоной нон грата. Но оказался, и привык, и смирился со своей особостью и отделенностью от прошлой спокойной жизни, не омраченной гнусненькими намеками и скабрезными смешками.
А мама..ну что мама? Мне не приходило в голову, что моя новая жизнь может как-то ее задеть. Она ведь была сама по себе – со своей работой, со своими разведенными и замужними подружками, со своими проблемами еще не пожилой, но уже стремительно теряющей былую привлекательность женщины.
Как-то раз, сидя на подоконнике в кухне, я мучительно искал тему для эскиза, разглядывая сверху двор. С девятого этажа все казалось мелким и несерьезным, в том числе и мама, входящая под козырек парадного. С запоздалым стыдом я вспомнил, что еще вчера обещал выкинуть мусор. Пока вытащил ведро, пока справился с заевшим в очередной раз ригелем…Мне не было видно собеседницу матери, но по голосу я узнал соседку из квартиры этажом ниже – всегда тщательно накрашенную и моложавую Светлану Федоровну.
- Ах, Зинаида Васильевна, я вам так сочувствую. Это такое горе.

- В чем же горе? – В голосе мамы совершенно неожиданно я услышал стальные нотки, – Слава богу, мой сын жив-здоров, не пьет, не курит, прекрасно учится, преподаватели считают, что Денис очень талантлив, и его ждет большое будущее. Оставьте свои сочувствия при себе, я в них не нуждаюсь.
Я столкнулся с мамой уже на лестнице – она поднималась, я слетал с ведром вниз, прыгая через две ступеньки. Светлана Федоровна с оскорбленным видом нажимала на кнопку лифта, который успел уехать вниз. Я вытряхнул ведро в пасть мусоропровода, повернулся к этой расфуфыренной цаце и, пока банки-склянки с грохотом рушились вниз, сказал довольно громко, глядя в ее пустые глаза перекормленного животного:
- Вы бы лучше за своим Владиком смотрели, а то он с приятелями клея нанюхается, потом с первоклашками в лифте катается и член им показывает.
И пошел, не спеша, вверх, помахивая пустым ведром.
Тетка не обманула моих ожиданий – ее крик бронзовым билом ударил в гулкие стены лестничного пролета и покатился вниз по лестнице жестянкой в мусоропроводе:
- Пидараст! – Слово-кентавр врезалось мне между лопаток, – Пидараст! Мало вас сажали!
Мама уже делала что-то на кухне, я слышал, как хлопнула дверь холодильника. Поставив на место ведро, я подошел к ней и приобнял сзади за плечи:
- Мам, ты не права – я курю. И пью иногда.
Она, не глядя, потрепала меня по голове – таким привычным, таким знакомым жестом, как в детстве:
- Балбес ты мой. Приведи, что ли, своего друга домой. Я хоть посмотрю, с кем ты встречаешься.
С кем я тогда встречался? С Пашкой. Он приехал из непроизносимого города Сыктывкара после армии поступать в университет, разумеется, провалился и теперь подрабатывал киномехаником и дворником на полставки в каком-то Доме культуры, твердо решив через год опять испытывать судьбу. Внешним видом напоминал Пашка американского медведя гризли – большой, шумный, лохматый, с маленькими хитрыми глазками. Он моментально обаял маму и вскоре незаметно переселился из своей общаги к нам, честно отдавая в общий котел зарплату и оставляя себе полставки на мелкие расходы.
Мы старались вести себя по ночам так незаметно, как только было можно. И первые десять-пятнадцать минут нам это удавалось, мы ежесекундно шипели друг на друга – тсссс, тише, разбудишь, тссс, что ты как слон, тссс, тише – но потом, увлекшись, забывали обо всем. Я думаю, маме безумно мешали наши