Gennady Neyman

сериал”, Ну и все в таком духе. Я прекрасно понимал, что мама рассердилась не на мой отказ жениться в срочном порядке, а на мою неприкрытую грубость после вечера сватовства, но заставить себя извиниться я не мог.
Довольно сильно стало поджимать меня в это время отсутствие денег. Стипендии хватало очень ненадолго, а просить деньги у мамы…Впрочем, я нашел способ заработать. Вот только не надо сразу гнусно ухмыляться и спрашивать, сколько именно я брал за ночь или за час. Я стал подрабатывать натурщиком. Платили вполне сносно, единственное, что меня смущало – необходимость стоять полтора часа в голом виде в холодной аудитории неподвижно. Иногда после сеансов у меня зуб на зуб не попадал, и я еще час потом не мог согреться, хотя первым делом бежал в кафетерий за горячим чаем. С наступлением зимы позирование превратилось в муку. Я люто завидовал студентам и студенткам в свитерах и теплых кофтах. Я ненавидел их страшной ненавистью. Кроме того, позирование заставляло меня пропускать собственные лекции. В результате я еле-еле сдал зимнюю сессию.
А на восьмое марта мама преподнесла мне сюрприз. Поселился в нашем доме мужичок с кулачок, стал жить в маминой комнате, целовать ее перед уходом на работу, торчать на кухне в семейных трусах и торжественно выкладывать на стол смятые дензнаки в день получки. Конечно, не будь мы с мамой в ссоре, я бы знал все подробности – откуда появился этот Виктор Викторович, чем он занимается, и как это моя умная образованная мама умудрилась в такого влюбиться. Но ситуация не располагала к тесному общению, чем дальше, тем больше, а с появлением этого достойного мужа, так и вообще..Короче говоря, так и не нашли мы с ним общего языка. Виктор Викторович меня не то чтобы игнорировал, но вел себя странно – рассматривал как экзотическую ящерицу в зоопарке, хмыкал двусмысленно, когда ему надо было позвать меня к телефону, намеренно громко возмущался “извращенцами, заполонившими телевизор и Государственную думу”. Он так и говорил – “изврасченцы”. Мама молчала, поглядывая на меня с определенным вызовом. Весь ее вид говорил – вот, я мирилась с твоим любовником, так и ты теперь терпи. Я терпел – а куда мне было деваться с наших государственных тридцати шести метров в блочном доме. Терпел ровно до тех пор, пока в один очень скверный день подвыпивший Виктор Викторович не стал ко мне приставать. Нет, он не лез ни с какими гнусными предложениями – мамин муж был натуралом тведых принципов, голубые утехи его не интересовали. Виктор Викторович решил добиться, чтобы я называл его папой.
Отца своего я не помнил. Знал, что была в жизни мамы красивая, но несчастная любовь. То ли ОН не смог бросить больную жену, то ли мама не позволила ЕМУ это сделать. Смутно вспоминались мне какие-то визиты какого-то высокого усатого мужчины, который подхватывал меня на руки и крепко целовал в щеку, покалывая усами. Был ли это мой настоящий отец или просто какой-то мамин друг – бог весть. Я не стремился оформить свои воспоминания во что-то более реальное, давно привыкнув к термину “безотцовщина”.
И вот Виктор Викторович вдруг возмечтал, чтобы я – взрослый самостоятельный парень – стал звать его папой. Сначала я вежливо дал ему понять, что не собираюсь идти на поводу его сиюминутных желаний. Но он не отставал, таскаясь за мной по квартире и с тупым упорством требуя объяснить – почему, собственно.
Будь мама дома, она наверняка увела бы мужа в комнату, успокоила или уложила бы спать. Но мама ушла в парикмахерскую краситься-завиваться. Процесс этот обычно занимал часа два-три – пока с мастерицей поболтает, пока все остальное сделает. Так и вышло, что потребив после рабочего дня пару бутылок пива, запив их рюмкой водки, Виктор Викторович остался без ее контроля.
Драка – малоприятное зрелище. Особенно когда молодой и здоровый начинает вымещать на маленьком и уже пожилом человеке всю свою неудовлетвореность жизнью. Я, болтавшийся уже больше года без постоянного друга, удовлетворявшийся случайными и чаще всего абсолютно неинтересными мне партнерами, не имевший возможности ни с кем поговорить, затраханный постоянным безденежьем и необходимостью где-то отыскивать финансы, чтобы просто посидеть в клубе или в баре, завидовавший своей маме – как она мне когда-то, я бил этого хилого пьяненького человека так, словно именно он был виноват во всем.
Как я не убил его совсем? Что меня удержало? Он не мог, не имел физической возможности ответить мне в полную силу. Я завалил его с первого же удара – столько накопилось во мне ярости и злости. Виктор Викторович только прикрывал голову руками и подвывал тоненько, со всхлипами.
Злость схлынула, когда я разобрал в этом скулеже слова – не бей, не надо, больно.
Ох, как мне было потом скверно. Вернувшаяся мама бегала на кухню и в ванную с примочками и компрессами, я слышал ее плач, причитания. Виктор Викторович лежал на диване в их с мамой комнате и постанывал – тихо-тихо.
Когда он уснул, мама пришла ко мне. Я уже понимал – невозможно нам больше существовать всем вместе. Не смогу я смотреть на разукрашенную синяками физиономию маминого мужа и в мамины укоряющие глаза. Я уже собрал к тому времени себе сумку, дело было за малым – сказать маме, что я ухожу. Вроде не было никаких серьезных причин ни для драки, ни для моего ухода – но все во мне протестовало против жизни семьей. Я жаждал полного и окончательного одиночества – и полной и окончательной свободы. Я не представлял себе – куда я пойду, как буду жить. Меня гнал из дома стыд, мамино желание жить с мужем, невозможность приспособиться к семейной жизни. Но самым важным было то, что я страшно ревновал маму, до этого принадлежащую только мне одному, к этому жалкому, задрипанному мужичонке, ставшим для нее светом в окне. Не видел я в нем никаких достоинств – ни самоотверженной преданности моей маме, ни золотых рук мастера, для которого одинаково плевым делом было и заменить протекающий кран, и отремонтировать квартиру, и сколотить пару удобных табуреточек на кухню, ни желания стать для меня отцом, которого у меня никогда не было. Все это я понял потом, много времени спустя, когда маму свалила смертельная болезнь, и она тихо угасала – буквально на глазах. Я, единственный сын, метался туда-сюда, не зная – чем помочь, как помочь, а мой несостоявшийся папа мыл неподвижное тело жены, готовил, кормил ее с ложечки, менял загаженные простыни, стирал – молча, с яростной преданностью безумно любящего человека. А потом страшно выл на похоронах, пытаясь кинуться в мокрую яму могилы.
Виктор Викторович пережил маму всего на несколько месяцев. Умер он от инфаркта – сразу, в одно мгновение, сидя за столом. Я еще тормошил мертвое тело, звал его, пытался всунуть под вялый язык таблетку валидола. И впервые назвал отцом, когда приехавший врач спросил меня, кем мне приходится покойный.
Но все это было впереди.
А тогда, после драки, я забился с ногами в кресло и судорожно соображал – куда же мне идти. Мама вошла в комнату, присела на стул и негромко сказала:
- Посидим перед дорогой.
Она приняла мой уход как естественный – это была самая большая боль из всех, что я испытал до этого момента. Разрывалась пуповина, я уходил – выросший самостоятельный звереныш, а за окном наползала ночь и собирался дождь.

И мне совсем-совсем некуда было идти.