Gennady Neyman

исчислению, вот я и пытаюсь его отучить (мертвому припарки, в ответ на шлепок тапком по морде Арафат рычит и повисает на обуви, вцепившись в подошву намертво, словно бультерьер).

- Питер, не мучай собаку, – это Зээв отвлекся от монстриков и смотрит на меня с укорзной.

- Ты предпочитаешь, чтобы я мучил тебя?

Зээв краснеет, монстрики понимающе улыбаются, а я бросаю Арафату тапок на растерзание и иду на кухню варить кофе. Мой зайчик бежит за мной.

- Питер, ну как так можно?

- Как? – я включаю кофеварку, поворачиваюсь к Зээву и обнимаю его за талию. – Тебе не нравится?

Зээв тут же слабеет и прижимается ко мне. Я лапаю его за кругленький зад – кухня прекрасно просматривается из салона, пусть позавидуют. По большому счету, я бы его при них запросто трахнул, мне по фиг веники их мнение, но мучает любопытство – что им там Зээв наобещал.

- Что старичкам надо? Деньги ты им два часа назад отдал. Пусть сваливают.

- Они хотят остаться, Питер, до утра. С нами.

Таак, назревает групповичок в доме престарелых? Я поднимаю лицо Зээва за подбородок и внимательно смотрю в черные глазки. Он опять краснеет и вырывается.

- Чего ради?

- Ты им нравишься, Питер, они говорят – настоящий мачо.

Зато они мне не нравятся, и никакой я не мачо, обычный универсал, разве что морда в шрамах, так это к моей ориентации мало отношения имеет, просто по пьянке когда-то давно дверь с окном перепутал, слава богу, глаза целы остались.

- Тебе это надо, маленький? Они хотят смотреть или участвовать? Что они тебе пообещали?

- Ничего, Питер, они хотят только посмотреть.

- Видеокассета на три часа стоит сотню шекелей, Зээв, я думаю, они вполне в состоянии купить с десяток и смотреть целыми днями. Ты что, становишься эксгибиционистом?

Зээв прячет глаза за ресницами и строит умоляющие рожицы. Кофейник за моей спиной фыркает и выдает облачко пара. Я расстегиваю на Зээве брюки, поворачиваю его спиной к себе и пригибаю к кухонному столу.

- Питер? – голос у него удивленный, слегка возмущенный.

- Что – Питер? Тебе не все равно, где тебя выебут?

Монстрики напряглись и таращатся на кухню, как завороженные. Интересно, как они у себя дома трахаются? Тихо-чинно в мягкой постели?

Зээв постанывает при каждом моем движении. Я взял его как взялось, безо всяких прибамбасов-гелей, которые он так любит, и даже слюной смочить не удосужился. Впрочем, зайчику с университетским образованием – чем хуже, тем приятнее, я в этом давно успел убедиться. По кухне плавают кофейные ароматы, в коридоре негромко взрыкивает Арафат, наверное, совсем тапок догрыз. О чем я думаю? О банке пива, которую забыл в морозилке. И о том, что если я его выпью, наверняка опять заработаю ларингит и буду изъясняться знаками. О том, что мне уже тридцать один, и вполне вероятно, что скоро я Зээву надоем и он меня выставит за порог, хотя может и нет, он в меня совершенно искренне влюблен и в постели я его устраиваю не на сто, а на двести процентов. О том, что надо бы найти работу, но вставать в пять утра и тащиться в какую-нибудь вшивую столярку совершенно неохота, а моя профессия – пианист – здесь никому даром не нужна. Я не Святослав Рихтер и не Ван Клиберн, по кабакам в России налабался досыта. Да и квалификация моя уже оставляет желать лучшего, столько лет к роялю не подходил. Гамму не сыграю толком, не то что приличную джазовую композицию.

Однако, пора заканчивать. Зээв уже не стонет, а тихонько подвывает, бедолага, стол не подушка, а я мало напоминаю ласкового любовника сегодня. Надеюсь, монстрики довольны увиденным, а если недовольны – их проблемы. Тут вам не там, не цирк, не пип-шоу и не гейклуб со стеклянными стенками.

- Натягивай штаны и скажи им, пусть убираются.

Зээв покорно надевает брюки, вытирает слезы тыльной стороной ладони. Кажется, ему и правда было обидно. Да и хер с ним, сам напросился.

К разговору в салоне я не прислушиваюсь, достаю из морозильника пиво и прямиком иду в ванную. Что монстрики придумают через месяц – мне неведомо.

До соседнего города пятнадцать минут пешком. Одно название – соседний, по большому счету просто один из районов Гуш-Дана, Большого Тель-Авива.

В соседнем городе у меня растет сын.

Как, как… а вот так… каком кверху. Уикэнд, блядь, с шашлыками и водкой. “Не надо презерватив, милый, у меня спираль”. А через пять месяцев – “у нас будет мальчик”.

Какой мальчик, на хуй, я даже имени ее не запомнил – то ли Альбина, то ли Карина, то ли Маруся. Пьян я был, что тебе надо, дура, от затраханного жизнью пидора?

Я увидел его на генной экспертизе. У моего сына была отвисшая нижняя губа и пустые глаза дебила. Мои хромосомы…. мои хромосомы, завязанные морским узлом, которого не развязать никаким генным инженерам. Идиотка, прежде чем западать на голливудскую улыбочку и наглые глаза, поинтересовалась бы сначала здоровьем кандидата в отцы.

“Распиздяй”, – на плохом русском сказал мне Зээв, переводя на понятный мне язык результаты экспертизы, и добавил – “Зайн”.

Я бываю там… достаточно часто. Йоэль обычно сидит на диване, ему скоро три года, но он почти не вырос и не умеет говорить. Его глаза так же пусты, как и раньше. Я беру вялую крохотную ладошку и вкладываю в пальчики что-нибудь вкусное – конфету или шоколадку. Потом подталкиваю сжавшийся кулачок ко рту. Шоколадная слюна стекает по его подбородку вниз, я ловлю сладкие капли салфеткой. Бывает, Альбина-Карина-Маруся отправляет меня с ним погулять. Йоэль висит на мне крохотной обезьянкой, его голова покачивается, время от времени он принимается сосать рукав моей рубашки. Я стыжусь его, и гуляем мы там, где нас мало кто видит.

Он не нужен своей матери, да и мне, в общем-то, тоже. Я не испытываю к Йоэлю никаких отцовских чувств. Его глаза смотрят сквозь меня в какие-то, неведомые мне, миры. Время от времени он принимается тоненько ныть, и лицо становится испуганным. Какие бесы тревожат его мозг? Мне никогда не узнать этого. Какие ангелы развеивают его страхи? Мой сын мне этого не скажет. Я покупаю ему разные разности, хотя не обязан этого делать, но я никогда не дождусь от Йоэля ни осмысленного взгляда, ни слов “спасибо, отец”.

На хуя я трахался тогда с этой дурой, его матерью?