Gennady Neyman

Вот уже три недели Дина не знала, как ей жить дальше. Не знала и все. Три недели назад ее привычный мир рухнул, и начался непреходящий кошмар, когда каждый шаг – словно по осколкам бутылочного стекла – ранил ноги и заставлял кровоточить душу.
Три недели назад арестовали дедушку.
Вся семья была дома, собирались ужинать, дед, как обычно, торопил маму, потому что ему надо было еще поработать над ежеквартальным отчетом – и успеть это сделать до хоккея, все было как всегда, но раздался звонок в дверь, квартиру заполнили мужчины в штатском и в милицейской форме, двое соседей, которых милиционеры называли “понятыми”, испуганно сидели на диване в столовой, дед, растерянно повторял, что “это какая-то ошибка”, а по дому все ходили незнакомые и серьезные люди, открывали ящики и тумбочки, просматривали и пролистывали книги, альбомы, даже школьные Динины тетради и учебники, и мир рушился, рушился на Дину, как в замедленной съемке в кино – и все не мог упасть.

Потом все вдруг закончилось, дедушку увели, бабушка сразу же легла на диван и отвернулась к стенке, мама плакала посередине разгромленной комнаты, папа не пошел на лестницу курить, а задымил прямо в кухне – и Дина никак не могла понять, что же все-таки произошло и как теперь жить.

В маленьком поселке городского типа слухи разлетаются стремительно. Уже на следующий день весь их блочно-панельный пятиэтажный дом в сто квартир знал, что Моисея Шломовича Бронштейна, главного бухгалтера местной швейной фабрики, арестовали. А может быть, об этом знал не только дом, но и весь микрорайон. Или даже весь их крохотный городок – фабрика была единственным крупным предприятием, где работало подавляющее большинство его жителей.

А еще через пять дней ушел отец. Ушел очень просто – вернулся с работы, отказался обедать, достал чемодан, покидал туда свои вещи – а в рюкзак сунул обувь, постоял немного перед онемевшей мамой:
- Ты же сама понимаешь, Роза, теперь все рухнуло, теперь все будет иначе.
- Понимаю, – Ответила мама, глядя в стенку за его спиной, – Глупо было бы не воспользоваться ТАКИМ поводом. Твоя проблядушка будет просто счастлива.
И папа ушел. И даже не попрощался с ней, с Диной – просто закинул рюкзак на плечо, взял чемодан в руку, кинул ключи от квартиры на столик в прихожей. И ушел.

А они остались – две омертвевшие от горя женщины и Дина.

Она сначала не знала, за что арестовали дедушку. Пыталась подслушивать под дверью маминой спальни, но мама и бабушка говорили тихо, и плакали тихо, так что Дине ничего не было слышно. В школе на Дину смотрели странно учителя – со смесью брезгливости и жалости, но тоже ничего не объясняли, а спрашивать кого-то Дине было страшно, так страшно, что она вообще перестала смотреть в чужие лица, проскакивала на свое место за партой, опустив глаза, в последнюю минуту перед звонком.
Она сидела теперь одна. Лучшая подруга Лена пересела за другую парту и делала вид, что с Диной не знакома, девчонки шушукались, мальчишки украдкой тыкали кулаком в спину или, проходя мимо, старались наступить на ногу. От незнания Дине становилось еще больнее – она не могла поверить, что дедушка проворовался на фабрике или оказался замешан в какие-то махинации, она его любила и готова была простить деду все-все-все на свете.
Все-все-все…

Потом ее вызвали к директору.
Дину никогда раньше не вызывали к директору – она хорошо училась, и вела себя хорошо, всегда помогала пионервожатой делать школьную стенгазету, старательно разукрашивая заголовки цветными карандашами и даже фломастерами, которые привез ей дедушка из командировки в Москву. Фломастеров было всего четыре – черный, синий, зеленый, красный, Дина их берегла, но для школьной стенгазеты было не жалко – заголовки получались яркими и красивыми, Дина потом всегда украдкой любовалась делом своих рук.
И вот ее вызвали к директору – прямо с урока. Дина встала под взглядами одноклассников, взяла портфель и пошла к выходу, где ее ждала завуч Лариса Васильевна – строгая и сердитая. И учительница тоже пошла следом, велев всем остальным к ее приходу закончить самостоятельную работу.
В кабинете у директора собрались почти все учителя. Они смотрели на Дину так, как смотрели одноклассники – как будто хотели ударить или наступить на ногу.
- Дина Комарова, – Сказал директор и переложил бумаги с одного края стола на другой, – Что ты можешь нам сказать, Дина Комарова?
Она ничего не могла им сказать, она не знала, что должна говорить – поэтому просто пожала плечами и стала смотреть в пол. Пол в кабинете директора был таким же, как у них в кухне – из разноцветных плиточек линолеума. Только в кухне плиточки были желто-зеленые, а в кабинете директора – серо-голубые.
- Итак, сказать тебе нечего, – Расценил ее молчание директор и снова переложил бумаги.
- Разрешите мне, Кирилл Владимирович? – Пионервожатая Люся подняла руку, и директор кивнул.
- Я считаю, что Дина не