Gennady Neyman

его дочь, и она, Дина – его внучка. Значит, все-таки, дедушка? Разве дедушка их не любил? Дина совершенно точно знала, что любил. Он всегда называл бабушку Дорочкой, никогда Дина не слышала, чтобы они ссорились, даже чтобы голос друг на друга повышали. Выходит, он и бабушку любил? А как же тогда расстрелы? Бабушку любил, а сам евреев расстреливал? Бабушку мог бы расстрелять? И ее, Дину, тоже мог бы расстрелять? Минька-пуля. И маму мог бы расстрелять? Как других мам и других Дин? Тех, из сорок первого года?
- Не верю, – Подумала Дина, – Не хочу верить. Этого не может быть. Это все сон – я проснусь, и все будет как прежде.
Но ей никак не удавалось проснуться – газета все так же лежала у ее промокших ног, все так же пахло в доме валерьянкой, все так же за закрытой дверью плакала бабушка.

Вечером вернулась с работы мама. Дина сидела с ногами в кресле и рассматривала фотоальбом. Мама бесцельно покружила по комнате, постучала в бабушкину дверь.
- Бабушка умерла, – Тихо сказала Дина, – Еще днем. Она там лежит и не дышит. Я заходила, смотрела.
Мама опустилась на пол, словно ноги внезапно отказались ее держать.
- Диночка…
- Я не видела, что она умирает. Я бы вызвала “Скорую”, но я не видела. А бабушка не звала. А сейчас я боюсь туда заходить. Ты сама, ладно? А я тут посижу. Только ты не умирай, хорошо? Я не смогу жить совсем одна.

Они хоронили бабушку вдвоем. Никто не пришел к Доре Бронштейн на похороны – ни ее “старушки-подружки”, которые в иные времена каждое воскресенье приходили к ней поболтать, ни с друзья из поликлиники, где еще совсем недавно готовились торжественно проводить Дору Лазаревну на пенсию, ни соседи, которым бабушка Дора ходила по дружбе делать уколы и ставить банки. И даже папа не пришел. Дина стояла рядом с матерью, поддерживала черный зонтик и размышляла о том, что им надо куда-нибудь уехать.
В эти страшные дни она научилась думать совсем по-взрослому, потому что мама, наоборот, совсем разучилась. Дина думала о том, что надо сварить на обед, Дина думала о том, что пора постирать белье, Дина думала о том, что надо отдать в ремонт мамины теплые сапоги – зима не за горами, а набойки совсем сносились. А мама стала как Дина. Смотрела отстраненно на окружающих, опускала глаза, проходя мимо соседей. Даже когда ее исключили из партии, не стала жаловаться Дине на несправедливость, просто сказала – меня исключили из партии – и все.
Дина же решила идти по жизни прямо и гордо, а не как мама – пряча глаза от людей. Ей казалось, что она не двенадцатилетняя девочка, на семью которой обрушились все мыслимые и немыслимые несчастья, а Жанна Д’Арк, стоящая посередине пылающего костра. Она, Дина, ни перед кем ни в чем не виновата – значит, она должна доказать всем, что она права.
Дина совершенно спокойно отдала пионервожатой Люсе пионерский галстук и пионерский значок. Только поцеловала на прощание кудрявую головку мальчика-Ленина. Ленин-то знал, что она ни в чем не виновата. Дина совершенно спокойно ходила в школу и отвечала на уроках, хотя к доске ее теперь вызвали очень редко. И пятерки ставили редко, придираясь ко всякой ерунде типа клякс и плохого почерка. Дина научилась смотреть в глаза своим одноклассникам прямо – и ее почти перестали бить, не выдерживая взгляда серьезных карих глаз. Дина научилась быть одна, без подруг – и даже находила в этом какое-то удовольствие, потому что теперь не надо было поддакивать девчонкам во всяких глупостях. Она училась жить заново, в новом мире жестокости и несправедливости, без бабушкиных пирожков и варенья, без дедушкиных историй и сказок, переиначенных на особый лад, без папиного заливистого смеха над забавными комедиями, которые часто показывали по телевизору.
У нее осталось очень мало – мама, целыми вечерами сидящая перед выключенным черно-белым “Горизонтом”, большой медведь, подаренный бабушкой на Динин последний день рождения, фотографии, на которых она и папа в Московском зоопарке рядом с пони и маленькая губная гармошка с полустершейся надписью по-немецки. Эту гармошку подарил ей дедушка – давным-давно. Гармошка называлась “трофейная”, половина дырочек на ней сипела и шипела, но Дина все равно ее любила. Когда мамы не было дома, она доставала гармошку из-под подушки и пыталась сыграть что-нибудь, зажимая гармошку зубами и раздувая щеки. После этих попыток болела шея – дуть надо было сильно, а звуки выходили тихими, как шепот, но Дина все равно пыталась играть.
Она старалась не думать о том, где дедушка взял эту гармошку. Может быть, это и правда, трофей. А может быть, ее подарили дедушке немцы, тогда, когда он… Дальше Дина старательно начинала размышлять о другом. Например, о том, как они с мамой уедут куда-нибудь далеко-далеко, где их никто не знает. Мама там устроится на работу, Дина пойдет в школу и никому не скажет, что ее исключили из пионеров. Она купит потихоньку пионерский галстук и значок, и придет в новый класс, как ни в чем не бывало. Никто не задаст страшных вопросов – ведь есть много семей, где нет папы и бабушки с дедушкой. Отъезд в другой город входил в противоречие с Дининой идеей жить гордо и прямо, но она ничего не могла с собой поделать. Она жила прямо и гордо весь день, а вечерами накатывали тоска и безнадежность, и Дине начинало казаться, что теперь вся жизнь ее пройдет вот так – в стороне от людей. Вроде бы рядом – но отдельно.
Однажды она застала маму горько плачущей и с газетой в руках. Дина уже знала, что ничего хорошего в газете быть не может, но все же взяла посмотреть. Ей хватило одного заголовка “Приговор карателю приведен в исполнение” – и дальше она читать не стала. Просто отметила для себя, что дедушки больше нет, и с этим тоже надо теперь жить. Еле теплящаяся надежда на ошибку угасла совсем. Они остались вдвоем. Совсем одни на всем свете. Ждать больше было нечего.
Дина прошла на кухню, разогрела ужин, за руку привела маму и усадила за стол.
- Нам надо уехать, – Решительно сказала она, глядя, как мама вяло ковыряет в тарелке вилкой, – Куда-нибудь далеко.
- Куда, Диночка? – Мама подняла заплаканные глаза, – Как уехать?
- Куда-нибудь, где нас никто не знает. Поменяем квартиру.
- Кто поедет в этот медвежий угол? – Мама с тоской обвела взглядом стены.
- Тогда поедем в какую-нибудь деревню. Из деревни многие хотят в город. Заведем огород, сад, корову купим или козу.
- И что? Предлагаешь мне коров доить в каком-нибудь колхозе? Или турнепс полоть? И что я буду делать с козой? Я их боюсь.
Дина посмотрела на мать с жалостью. За эти месяцы она привыкла быть самостоятельной, все решать сама, а идею с отъездом она продумала просто прекрасно. Конечно, мама на ферму не пойдет – устроится куда-нибудь в сельсовет секретарем. Или в библиотеку. У мамы высшее образование, прекрасный почерк и красивая прическа. А еще у мамы есть много нарядных платьев. Они будут пить парное молоко, собирать яйца из-под своих кур – у них обязательно будут курочки, три или пять, есть клубнику со своих грядок – и жизнь постепенно наладится. Не может же все всегда быть плохо. Главное – убедить маму уехать. Дине казалось, что это самое большое препятствие, которое надо преодолеть, а дальше все устроится само собой.

Ей было всего двенадцать лет, и она защищалась от проблем как могла – со святой верой ребенка в лучшее, с искренним убеждением, что все можно начать с чистого листа, оставив в родном городе боль и неприятности, с уверенностью, что свою правоту можно доказать, если открыто и честно смотреть людям в глаза.
Ей было всего двенадцать лет, и она не предполагала, что вся ее жизнь может оказаться всего лишь тихим соло на сломанной губной гармошке.