Gennady Neyman

Он жил под огромным выворотнем, в самой чаще. Сразу за распадком начинался непроходимый бурелом, и каждый раз, оставляя на мертвых переплетенных ветвях клочья шкуры, он радовался, что до его логова мало кто смог бы добраться, не переломав ноги.

Он почти не помнил свою прошлую жизнь. Иногда снилось по ночам какое-то женское лицо, размытое, неузнаваемое. Он никогда не мог разглядеть его, но хорошо помнил запах мягкой большой груди – запах молока и свежего хлеба. И то чувство счастья, которое наполняло его, когда губы обхватывали крупный розовый сосок. Еще помнил огромного громкоголосого мужчину, который кричал что-то и вырывал его из добрых родных рук. Потом была долгая тряская дорога и колкий мох под огромной елью. Он долго плакал, с течением времени все тише и тише, пока не устал и не затих. На этом его воспоминания обрывались, и дальше он помнил себя уже тем, кем был сейчас.

По молодости он иногда шалил по окрестным деревням, но, пару раз с трудом уйдя от облав, поумнел, перестал пугать неосторожных девок и охотился подальше от логовища.

Время от времени оборотень забредал на Гнилое болото. Там, в самой глубине непроходимых гибельных топей, на небольшом сухом островке, жил единственный человек, которому он верил. Впрочем, назвать человеком древнюю, выжившую из ума старуху, мог только оборотень. Он осторожно пробирался с кочки на кочку, звериным чутьем угадывая бездонный провалы под ярко-зеленым болотным ковром. Бабка жила в маленькой, вросшей в землю избушке, глядевшей в сторону болота одним подслеповатым окошком. Оборотень ложился у порога и терпеливо ждал. Старуха появлялась под вечер, выходила, кряхтя, садилась на истертый порожек, клала коричневую руку, всю в переплетенных синих жилах, на крупную лобастую голову зверя.

- Ну, как живешь, внучек?

Волк закрывал глаза, наслаждаясь лаской. Красное огромное солнце катилось за лес, окрашивая болото багровыми красками, зажигая на вершинах сосен рыжие огни. Лес замолкал, готовясь к ночной, совсем особой, жизни. Потягивались под корягами сонные лешие, открывали подслеповатые глазки мелкие болотные духи, начинали верещать, обмениваясь сплетнями, болтушки кикиморы. Оборотень любил такие тихие вечера. Они наполняли его покоем и странной отрешенностью. Волк поглядывал на луну, тихонько карабкавшуюся на темнеющее небо, что-то начинало подрагивать в его горле, словно незримый кукловод дергал за тонкие ниточки души, все внутри напрягалось, сжималось, морда сама собой задиралась вверх, и вырывался из груди вой, жалобный, как поминальная песня.

Охотился оборотень по ночам. Подстерегал на тракте одиноких путников – мужиков, возвращающихся с торжища, припозднившихся пьяниц. Иногда набредал он на милующиеся парочки. Долго лежал тогда в высокой траве, дожидаясь, когда счастливый парень, проводив девушку до калитки, отправится домой, довольный и неосторожный. От сладкого человечьего мяса кружилась голова, запах теплой крови заставлял трепетать ноздри. Бывало и так, что, перекинувшись парнем, выбирал он себе девушку, шел с ней куда-нибудь, целовал, мял податливое, млеющее тело и впивался в беззащитное белое горло. Частенько удавалось ему подстеречь молодок, слишком далеко забредших в лесную чащу в поисках грибов.

Волк знал, что за ним охотятся. Иногда селяне объединялись, устраивая облавы, засады. Он легко уходил от погонь, спасаясь на Гнилом болоте или в своем логовище. Отлеживался там, пока живот не начинало сводить от голода, а потом вновь выходил на промысел.

В тот злосчастный день оборотень заспался под ракитовым кустом до полудня. Охота накануне была удачной, тащиться в укрывище было далеко, солнце начало припекать с раннего утра, поэтому он выбрал себе место потемнее и попрохладнее, там и уснул. Разбудил его лай собак да звук охотничьего рога. Спросонок волк метнулся не в сторону оврага, а прямиком на опушку, куда с противоположной стороны вылетела свора.

От собак оборотень ушел бы легко, он хорошо умел путать следы, а догнать его не мог никто. Одним прыжком он преодолел расстояние до спасительного оврага, который выходил прямиком к реке, и почти не почувствовал мягкий толчок в заднюю лапу. Но внезапно тело пронзила боль, волк перекувырнулся через голову и увидел стрелу, которая до оперения вонзилась в плоть, высунув острое жало наружу. Собаки были уже почти рядом, поэтому он постарался забыть про боль, про кровь, толчками выплескивающуся из раны. Река была недалеко. Волк еще не знал, сможет ли плыть, но лучше было захлебнуться и пойти на корм ракам, чем достаться добычей яростно лающей своре.

Течение подхватило его и понесло. Шерсть быстро намокла, тянула ко дну, все реже волку удавалось поднять морду над водой, чтобы вдохнуть воздуха. Ему надо было продержаться до излучины, там река делала поворот, и оборотень надеялся, что течение отнесет его к противоположному берегу, который был более пологим.

Этим надеждам не суждено было сбыться – оборотень слишком ослаб, чтобы плыть, а стремнина несла его дальше, мимо берега. Гаснушее сознание уже не контролировало тело, только жажда жить еще заставляла зверя барахтаться в попытках спастись.

Жесткая рука ухватила его за холку, приподнимая над водой. Воздух обжег легкие, волк закашлялся. Словно