Gennady Neyman

тут я тебе ничем помочь не смогу. А с дитем будущим что делать думаешь?

- Вытрави, – скрипнул оборотень зубами.

- Поздно, внучек, да и не занимаюсь я этим.

- Мавкам отдам, когда родится, кикиморам, пусть там растет. А Милава потом моего родит.

Родами Милава умерла. Как ни старалась бабка, как ни нашептывала над больной постелью, ушла Милава, не удержали. Вспомнил оборотень Любавино проклятье, поклялся за злые слова отомстить, да все времени не находилось. Доченька Милавы забот прибавила. Хотел ее сначала Неждан и взаправду в болото бросить, да взял на руки, взглянул в бессмысленные младенческие глазки и не смог. Растил как свою, на лето ходил в работники наниматься, чтобы обновок Травке купить. Травушка росла смышленая, ничего в ней от Кряжа не было, вся в Милаву пошла. Помогать стала бабке со временем, как немного подросла, – то ягодок набрать, то за квашней присмотреть, то в избушке прибрать. Лес ей домом стал, с каждым деревом она по утру здоровалась, каждому цветку кланялась. Хоть и не разрешал Неждан дочке на болото одной ходить, а все дите непослушное по своему делало. Накричать да наказать оборотень не мог. Каждый раз Милаву перед собой видел. Жил вдовцом, после любимой ни на одну молодку не загляделся, разбойничать по трактам забыл и думать. В полнолуние только уходил в лес, повыть немного в тоске на черное небо.

К пятнадцати годам расцвела Травка дивным лесным цветком, грустить стала вечерами долгими, одинокими. Все бабушку расспрашивала, почему они втроем на болотах живут, из лесу никуда не ходят. Песни пела – без слов, одним голосом, как пташка лесная. Пойдет из дому в лес, сядет на поляне венок плести и поет. Сердился оборотень, запрещал одной уходить, да куда там, каждый раз подбиралась Травка все ближе и ближе к людскому жилью. Привыкла в лесу никого не бояться, как ее Неждан ни остерегал.

Потому и не испугалась, когда вышли к ее заветной ягодной полянке двое молодых да здоровых парней…

Неждан забеспокоился под вечер. Давно должна была Травушка вернуться, солнце садилось уже, а дочки как не было, так и нет. Вошла в сердце тупая игла страха, заметался Неждан по дому, куда себя деть не знал. Когда совсем стемнело, выскочил на крыльцо и бросился через топи в лес, на поиски.

Нашел доченьку на поляне, изломанную, холодную. Долго смотрел в глаза, широко открытые, пустые. Полночи рыл руками могилу, рвал цветы и кидал их в сырую яму, чтобы Травушке было мягко лежать. Потом поднял лицо к небу и завыл. А как луна стала за лес опускаться, – переметнувшись, пустился в погоню по свежему следу.

След вывел его к деревне. Солнце стояло уже высоко, испытывать судьбу оборотень не стал, схоронился за околицей, в подлеске. Люди были совсем близко, он чувствовал запах дыма, свежего хлеба, слышал человеческие голоса. Оборотень не боялся потерять насильников, он навсегда запомнил их запах – ни с чем не сравнимый запах похоти и крови. Просто надо было дождаться ночи, чтобы справить суд. Лезть в деревню днем, под колья и топоры, оборотень не собирался.

Когда длинные тени накрыли ближние дома, затеплились огоньки в окнах, оборотень закрыл глаза, вспоминая дочь. Он никого не собирался щадить, все, вставшие на его пути, должны были умереть. Нетерпение сжигало его, он целый день караулил, но жажда крови убила осторожность. Еще не стемнело, когда волк решил, что настала пора идти. Длинным прыжком он выметнулся из зарослей и бросился к деревне. Оборотня мало беспокоил яростный лай собак из-за заборов, он готов был к смерти, но не раньше, чем свершится его месть.

Первый след привел его к крайнему домику. Волк слышал негромкое кудахтанье в закрытом на ночь птичнике, женский смех во дворе. Двое обнимались у самой калитки – молодая девка и высокий красивый парень. Не раздумывая, оборотень перемахнул через невысокую ограду. Девка закричала, когда огромный серый зверь, миновав ее, с лету сбил парня наземь и рванул зубами за горло. Кровь ударила фонтаном, марая девичью поневу, заливая страшную седую морду оборотня, а он уже разворачивался, чтобы не дать девке убежать и поднять тревогу в деревне. В смертном ужасе увидела она окровавленные клыки, застонала, пытаясь прикрыть горло ладонями, не в силах сдвинуться с места. Волк легко повалил ее и ухватил зубами чуть ниже затылка, ломая позвонки. На заходившегося лаем цепного кобеля он даже не взглянул.

Надо бы было уйти, спрятаться, выскакивали из домов люди, услышавшие крики, но остановиться оборотень не мог. Он летел по улице, мимо оторопевших людей, вперед, туда, куда вел второй след, такой отчетливый, такой ненавистный.

Там тоже были люди, уже с рогатинами в руках, с топорами, с выломанными из оград кольями. Оборотень почувствовал среди них одного – того самого, второго, пахнувшего смертью. Нельзя было останавливаться ни на мгновение, поэтому волк не стал прыгать под удар, а метнулся низом, смыкая вершковые клыки у парня между ног. Оборотень слышал высокий дикий визг насильника, упавшего на землю в попытке оторвать от себя бешеного зверя, почувствовал страшные удары по голове, по телу, но только крепче сжал зубы, вгрызаясь в мягкое, исходящее кровью мясо…

Труп огромного волка деревенские решили сжечь. Долго не разгоралось, а когда пламя вдруг с гудением рванулось вверх, многим показалось, что на вершине костра лежит тело мужчины. Но огонь тут же скрыл от посторонних глаз чужую тайну.